В аэропорту Кольцово садится самолёт, и у одного неприметного пассажира в сумке лежат десять человеческих зубов. Он ещё не знает, что эти зубы — единственное доказательство радиационной катастрофы, которая произошла под Оренбургом шесть десятилетий назад, но до сих пор убивает людей. 14 сентября 1954 года на военном полигоне у села Тоцкое испытывали ядерное оружие на живых: бомбу, вдвое мощнее сброшенной на Хиросиму, взорвали над густонаселённой местностью между Сорочинском и Самарой, а армия в 45 тысяч солдат внизу сымитировала Третью мировую войну, в которой одна группа атаковала другую прямо через эпицентр.

Всё, что происходило в тот день, было засекречено. Территорию радиусом до 50 километров вокруг разбили на зоны: в одной жители должны были лечь на землю головой ко взрыву, в другой — спрятаться и открыть окна. Эвакуированные почти сразу вернулись в свои сгоревшие сёла. Атомный взрыв стал их главной достопримечательностью и источником мифов, они собирали дрова, пасли скот, растили детей и умирали в заражённой зоне, которую власти не признают до сих пор. Официально в рамках учений никто не погиб, а риска облучения местных вообще не существовало. В районе Тоцкого радиоактивного следа сейчас проживает около 20 тысяч человек.

Репортёр Baza Кирилл Руков отправился в Оренбургскую область, чтобы найти живых свидетелей взрыва и отследить судьбы очень разных людей, которых коснулась ядерная вспышка. Простая девушка и её мертворождённые дети; слепой мебельщик, разыскивающий «атомных солдат» по всей стране; фотограф-генерал, полюбивший свои взрывы; местный журналист, одержимый правдой мёртвых; физик-эмигрант, который научился видеть дозы далёкого прошлого и доказал, что трагедия в Тоцком всё-таки случилась, — в историческом детективе Baza.

Часть 1

Взрыв — это вспышка в тишине. Острый свет режет глаза, закрытые веки наливаются прозрачно-красным, а сам воздух мерцает голубым — он ионизируется. Две секунды, всё ещё тишина. Земля ведёт себя как «идеальная жидкость»: делает мягкое движение назад и вперёд, словно ты в лодке, а вокруг сухое желе, — сейсмические волны распространяются быстрее, чем звук. Только затем приходит грохот, как если бы молния ударила в соседний дом, — он не прекращается дольше минуты. Одновременно прилетает удушающая стена жара, но её ты ждёшь — потому что видно, как она бежит издалека, словно гигантская проволока причёсывает траву. У самого эпицентра эта проволока срубает башни танков, как конструктор лего, но в восьми километрах — только сдувает фуражки, чтобы потом потащить их обратно: сожжённый кислород создаёт кратковременный вакуум, и атомный ветер ведёт себя истерично. Это сумма свидетельств Тоцкого взрыва с границы зоны поражения.

Тамара Попова тоже здесь. Ей 18 лет, она лежит в траншее, укрытая байковым одеялом, и дрожит. Где-то рядом — лучшая подруга, Александра Иващенко, или Шура, но она потерялась из виду. Вокруг мужчины в громоздких плащах и противогазах, тесно и пыльно, жара выше тридцати градусов. Шура старше на четыре года, познакомились на хлебокомбинате города Бузулука. Тамара хрупкая, общительная и весёлая. Шура — покрупнее и скромная. Вместе ходили на танцы: тусили допоздна, поэтому ночевали друг у друга по очереди, а утром вместе ехали на завод.

Три недели назад девушек отправили на Тоцкий полигон, это в 40 километрах. «Нам говорили только, что будет экспериментальный взрыв, — рассказывает Тамара для Baza. — Что это новое изобретение и что там будут атомы».

Расстояние от эпицентра до ближайших населённых пунктов: 5 км — до деревни Маховка (сгорела), 12 км до села Тоцкое, 30 км до города Сорочинска, 40 км до Бузулука, 180 км до Оренбурга и Самары

У Тамары и Шуры с собой «кругленькие газоанализаторы» с ворохом трубок, их задача — замерять состав воздуха. Спустя три часа всё уже стихло — дорога к эпицентру открыта, гриб унесло на восток, пушки отстрелялись, хотя где-то вдалеке ещё клокочет. Девушки медленно идут в пыли, всё ближе и ближе, мимо разбитой техники, словно на выставке, мимо самолётов с оплавленными крыльями и танков, с которых стекает металл. Почва вокруг испещрена следами — здесь только что прошли три тысячи солдат, но они скрылись из виду. «Повсюду разбросаны трупы животных, — рассказывает Тамара. — Помню мясо коров, сгоревших овец, кровь с них свищет. Я как их увидала, сразу разрыдалась, у меня началась истерика».

Овцы, коровы, собаки, кошки, верблюды и даже обезьяны — всех их перед взрывом приковали вокруг мишени. Животных официально называли смертниками, их расставляла биологическая команда Леонида Погребного: «От тех, кто находился на открытой местности, остался один пепел. В дощатых укрытиях мы обнаружили почему-то только копыта и концы хвостов. Даже рогов не нашли».

Трупы собирали и свозили на юг, за ж/д станцию Тоцкая, в шестиметровый скотомогильник — так называемая яма Беккари для обеззараживания, — их обливали бензином и сжигали. Этим тоже занималась команда Погребного. Через год у одного из его помощников, ветфельдшера Викулова, нашли рак лёгких. Спустя полтора года от рака печени и поджелудочной железы умер ещё один. Третьим ушёл из жизни комиссар Дурнобрагов. Сам Погребной балансировал на грани белокровия, а его семья не знала, где он провёл сентябрь, — подписка о неразглашении на 25 лет запрещала обсуждать Тоцкое даже с близкими родственниками.

«Двух лошадей за верёвки на шеях медленно вели солдаты. Одна лошадь была белая, вторая — чёрная, у обеих были выбиты глаза. Но белая чувствовала себя лучше, ожогов было мало. А вот чёрная превратилась почти в сплошной струп. Двигалась она мелкими шажками, а если пыталась сделать шаг пошире, струпья лопались, из трещин хлестала кровь».

В пыли Тамару ловит какая-то женщина, снимает противогаз: это врач из Тоцкого, они уже знакомы — жена начальника полигона. «Она оберегала нас с самого приезда, постоянно повторяла: „Просись домой, ты же ещё совсем ребёнок, я вообще не понимаю, как ты сюда попала. Никуда не ходи, не соглашайся, ты заболеешь — и я не смогу тебя вылечить“. Тогда, на пути к эпицентру она снова схватила меня и говорит: „Тамара, пожалуйста, иди в машину сядь, не ходи дальше, если будут спрашивать — рыдай“. И я действительно повернула с половины поля и просто пошла назад. Шура отказалась возвращаться: боялась, что её накажут, ведь она старше».

Девушки пробыли в Тоцком ещё неделю, только Шура постоянно возвращалась на испытательное поле, а Тамара сидела в лаборатории с образцами. Домой в Бузулук уехали вместе: «На всех вокзалах играла музыка. Нам даже заплатили какие-то деньги и дали фруктов». Хлебокомбинат девушки бросили не сразу — успели ещё поработать вместе пару месяцев.

Госпиталей в Тоцком было несколько, и имя своей знакомой докторши Тамара не помнит. Но самым известным медиком оттуда стала Анна Казакова из Оренбурга, ей было 25 лет — момент взрыва она тоже встретила в траншее, потом помогала легкораненым: тяжёлых отправляли в Самару и Бузулук. Вернувшись домой, Казакова влюбилась в лётчика Михаила и обвенчалась с ним уже через три дня. В 1956 году пара уехала в Будапешт ровно в тот момент, когда там началось Венгерское вооружённое восстание, — на улицах города шли боевые действия. Тогда же Казакова впервые почувствовала себя плохо: у неё заболели кости, она перестала ходить и падала в обмороки. Врачи диагностировали апластическую анемию — это характерно для облучённых; требовалось срочное переливание редкой группы крови, но девушка выжила: именно её муж оказался единственным ближайшим подходящим донором. Казакова считает, что он спас ей жизнь.

Тамара легла в больницу той же зимой, с язвами: «Одновременно у меня болели кости, но главное, что я не могла есть: всё время рвало из-за боли в животе». Врачи поставили только язву двенадцатиперстной кишки (поражения кишечника и желудка характерны для ликвидаторов). Она стала проводить в койке всё больше и больше времени, уволилась с работы — с Шурой стали видеться реже. Когда были силы, Тамара заходила к ней в гости: «Помню, в очередной раз приехала — а в доме сидит её отец и пьёт: „Шуру увезли в больницу в Самаре“».

В тот же день Тамара взяла билеты и приехала к подруге. «Она очень изменилась. Всё тело опухло, руки и ноги огромные, красные, отёкшие. Глаза будто сейчас вылезут из орбит, рот перекошен, вся изуродована. Я сидела с ней несколько часов в палате, просила прощения, говорила, что не знала, что она так сильно болеет, что не могу остаться сейчас — но приеду ещё. Шура губами почти не шевелила, они все помятые, только шептала: „Мы с тобой заразились“. Я вернулась домой в Бузулук, через два дня застал звонок её матери: „Шура умерла“».

Александра Иващенко прожила после взрыва год и четыре месяца, ей было 23. Её диагноз неизвестен, Тамаре его не сообщали, но опрошенные Baza медики по описанию симптомов предположили, что это «гипертиреоз, или базедова болезнь, вызванная облучением на фоне системных эндокринных нарушений». Поставить точный диагноз со слов спустя 60 лет, конечно, невозможно. Но ещё хуже, что ни Тамара, ни Шура не знали своих доз облучения из Тоцкого — ведь ни у кого на полигоне не было индивидуальных дозиметров.

В 20 лет Тамара вышла замуж. Это была настоящая деревенская свадьба в Бузулуке, с запоем, обручением и сводами. Тамара плакала и не хотела, но родственники убедили: она и так проводила целые недели в больницах, а муж сможет быть рядом, заботиться, и главное — он хочет детей.

Родила девочку в 1958-м. «Вся красная, маленькая и будто сухая. Подошла акушерка: „Ваш ребёнок не выживет, не получится ничего, она не развилась“. Врачи не записывали это в бумаги, просто говорили: „Это Тоцкое. Лучше не пытайтесь, вам сейчас нельзя иметь детей“. Я плакала и не понимала, что со мной не так». Тамара пролежала с ребёнком ещё восемь часов, пока девочка не умерла.

Выписавшись, она устраивается на работу, пытается вернуться к привычной жизни — но муж хочет пробовать ещё и ещё. Ребёнка снова зачали, в том же году. Мальчик. «Это была ужасная боль, — когда Тамара рассказывает об этом, руками она будто комкает в воздухе вату. — Он был совсем урод, просто какое-то мясо одно. Умер. Я решила, что больше не стану рожать».

Но муж всё ещё хотел, снова и снова: «Иван был неусидчивый такой мужчина, неугомонный. Я поддавалась». В 1959 году Тамара Попова снова родила, наконец-то здоровую девочку, её назвали Татьяной. Через два года у неё появилась сестра. Муж тогда работал помощником машиниста в Бузулуке, но в 60-х стал сильно пить. Каждый раз, когда его выгоняли с работы, Иван уезжал в другой город, находил там новую работу, но опять срывался и пил. Причём жену он успевал позвать к себе. Сейчас Тамара не хочет называть это созависимыми отношениями — считает просто «горькой любовью»: так она приезжала к нему с детьми в Красноярск, в Прагу, в Ростов-на-Дону. «Мне было трудно уйти насовсем, ведь он ухаживал за мной после взрыва, когда я болела без конца. Он никогда не бил меня, это просто была пьянка, которая не прекращалась, — а у нас уже двое маленьких детей». В Ростове Тамара всё-таки решилась и обратно в Бузулук уехала без мужа.

Тамару возьмут на работу в филиал «Газпрома», у неё даже появится своя лаборатория, на Волчьей горе в Александровке. Она встретит другого хорошего мужчину, который будет играть ей по вечерам на аккордеоне и много шутить, пока однажды его не собьёт машина на автобусной остановке.

Ещё после смерти Шуры Иващенко её семья продала дом — они уехали из Бузулука, и больше их никто не видел. Так сложилась судьба двух девушек, оказавшихся в восьми километрах от эпицентра. Что же стало с теми, кто побывал гораздо ближе?

Рассекреченный фильм о Тоцких испытаниях. Мощность бомбы — 40 килотонн (в два раза больше, чем в Хиросиме), высота подрыва — 350 метров (в два раза ниже). Всего в испытании участвовало 45 тысяч солдат, из них три тысячи прошли через зону поражения. Бомбардировщик Ту-4 — точная копия B-29 «Энола Гэй» из Хиросимы.

Бузулук, памятник советским солдатам у вокзальной площади

Тамара Попова в своей лаборатории в 90-х

Взрыв. Высокий худой мужчина — 27-летний Сергей Зеленцов — следит за тем, как раздувается огненная сфера. Он вообще из тех парней, которые любят смотреть. Заядлый курильщик, фотограф: его задача — по снимкам определить мощность и отклонение. На таких съёмках Зеленцов сделает карьеру. Его напарник Архипов возится с противогазом: не может вставить затемнённые плёнки в окуляры. Зеленцов говорит ему просто снять противогаз и держать плёнки перед глазами, но Архипов от испуга роняет их и отворачивается от вспышки.

Зеленцов даже не дрогнул, встретил ударную волну счастливым. Он уже видел такое: год назад в Казахстане он смотрел на первый русский термоядерный заряд мощностью в десять раз больше. Тогда взорвали одну из самых грязных бомб на Семипалатинском полигоне, а Сергей прятался под брезентовым плащом от дождя из чёрных стеклянных шариков в пустыне. Но в Тоцком впечатление совсем другое, вокруг леса и поля, это место похоже на Западную Германию — считалось, что там начнётся Третья мировая война. Сергей не боится радиации, он ей восхищается. Теперь он будет любить, изучать и защищать атомные взрывы всю свою жизнь.

Закончив со съёмкой, он отправляет своего помощника Архипова собирать датчики по полигону, а сам прыгает в машину и несётся прямо к эпицентру, лишь изредка останавливаясь, чтобы сфотографировать трупы животных: «Меня окружали голые дымящиеся холмы. Ориентироваться было трудно. <…> Не доходя до зоны сравнительно сильного радиоактивного заражения, пересёк дорогу, по которой незадолго прошли колонны наступающих. Было пусто и тихо. Лишь радиометры пощёлкивали, отмечая повышенный уровень радиации. Непосредственно в зоне, примыкающей к эпицентру взрыва, земля была покрыта тонкой стекловидной коркой расплавленного песка. Эта корка хрустела и ломалась под ногами, как тонкий ледок на весенних лужах после ночного заморозка. И на ней не было ничьих следов, кроме моих».

Зеленцов вспоминает, что «спокойно ходил по корке шлака», потому что сильно фонящие места — где радиация была выше 25 рентген в час — были заранее помечены. Якобы это сделали «дозоры нейтральной радиационной разведки, в состав которых входили офицеры службы безопасности, приехавшие с Семипалатинского полигона», — но это ложь.

Тоцкое через несколько минут после взрыва, 1954 год. Из архива Минатома, окрашено нейросетью

На самом деле флажки в самых опасных местах расставляли арестанты. Ими руководил югославский серб Младлен Маркович: «Доставили контейнер с радиоактивным элементом (для тренировок. — Прим. Baza), три типа дозиметрической аппаратуры разной чувствительности и 47 заключённых (одного из них потом укусила бешеная лиса, и он умер. — Прим. Baza). [Мне сказали, что] при любой попытке неповиновения „вы имеете право расстреливать на месте. Без пистолета под подушкой не ложитесь спать“».

«Погрузил заключённых в открытые машины и вместе с ними поехал в эпицентр, по ходу замеряя уровень радиации и расставляя соответствующие ему флажки. Радиация в радиусе 10 километров была повышенной, а в эпицентре составляла 48 рентген (это примерно как каждый час делать по 17 томографий лёгких. — Прим. Baza)». Сразу по возвращении у Марковича забрали дозиметрический журнал, аппаратуру и личный дневник. Арестантов увели, больше он их не видел. Спустя сорок лет серб узнал, что по документам вообще не был в Оренбурге — с 7 августа он якобы служил на Кавказе. О судьбе и состоянии заключённых ничего не известно, их имена засекречены до сих пор.

Зеленцов вернулся в эпицентр уже на следующий день. В таких прогулках в одиночестве есть что-то интимное, но сейчас ему помешали: «Подъехал автобус с офицерами, которые высыпали и с восторгом стали резвиться», — они начали собирать на память стекловидные куски грунта. Сергей демонстративно берёт один из таких в руки и подносит к радиометру, «который трещит и захлёбывается»: «Сказал им, что ходить по шлаку безопасно, но если положить его в карман, то рискуешь остаться без потомства. Последовала мгновенная реакция — все карманы были опустошены».

Потом Зеленцов всегда будет утверждать, что никаких опасных доз в Тоцком никто не получил, хотя даже его помощник Архипов напишет в мемуарах, что набрал 20 рентген, — это как средняя доза ликвидатора на крыше в Чернобыле. О своей собственной дозе Зеленцов тем более умолчит: «В войсках проводились дозиметрический контроль и санитарная обработка личного состава. Всё делалось по-настоящему, и никаких жалоб не поступало». Это тоже была ложь.

Танкисты
Николай Гусев пережидает взрыв, сидя внутри танка: «Сквозь вентиляцию, пулемётную щель, жалюзи турбин хлынул горячий воздушный поток, изрядно „сдобренный“ пылью. На земле в это время пришли в движение огромные массы войск, „гвоздила“ куда-то вдаль артиллерия; запылённые пехотинцы бежали к цели. Когда [танки] миновали эпицентр, прозвучала команда: „Снять противогазы“. Потные лица солдат в мгновение ока покрылись пылью; пепел забил глаза, уши, носоглотки».

Начальник душа
За «дезактивацию» водой отвечает Иван Соловей, срочник из Бузулука: «Выдали по два противогаза, комплект химзащиты и дозиметры — но без аккумуляторов. Майор сказал, что отдали на подзарядку, но мы их так и не увидели. Так что о дозах облучения никто понятия не имел. Лишь в начале октября нас вернули в Бузулук. У меня обнаружились воспаление щитовидки, затемнение левой почки, киста в правой, увеличение печени».

Чекисты
Василий Глазков — подполковник КГБ по Оренбургу, его группа из шести связистов подключает жилой домик маршала Жукова, штаб учений и всё остальное: «Через некоторое время трое из нашей группы умерли, а остальные стали инвалидами. Но мы своё дело сделали. У страны появился надёжный ядерный щит, а власти, вместо того чтобы отдать дань уважения тем, кто по роду службы или воле судьбы оказался в зоне риска, делают вид, что ничего особенного не было, и пытаются замолчать это».

Артиллеристы
Петру Зелинскому 23 года, он срочник из Белоруссии, стреляет из пушки: «На каждую гаубицу выдали по 72 снаряда (то есть заряжающий должен был засунуть в ствол орудия две тонны за 20 минут. — Прим. Baza). Индивидуальных дозиметров не было. Дозиметристом [в нашем отряде] был мой земляк, Иосиф Шишло. За день до учений ему дали прибор, но не научили, как им пользоваться. [Перед испытанием] одели во всё новое, даже бельё только что пошитое. И в нём же нас отправили домой. Мою куртку носил отец. Я сам на том ремне лет 20 бритву точил. Мой коллега, директор школы Николай Максимук, скоро заболел белокровием и не мог никому доказать причину, так как нигде не было записей, что он пережил ядерный взрыв. Через несколько лет он умер».

Уже в следующем году Зеленцов снимает в Казахстане взрыв первой в мире «мегатонной» бомбы — это в сто раз сильнее Хиросимы, шляпка гриба размером с Москву от края до края. Ещё через год в феврале тестируют первую русскую ядерную ракету: под Аральском в студёный мороз взрыв снова поджидает атомный фотограф. Сплошной туман, аппаратура замёрзла, с холма даже не видно мишень — Зеленцов просит привезти его как можно ближе, прямо на границу квадрата падения: чувствует себя супергероем или просто ничего не боится. Он увидит ещё десятки взрывов, научится сам конструировать заряды и будет гастролировать по полигонам, испытав бомбы «во всех средах», — по меркам касты атомщиков он элита.

Зеленцов даже взорвал атомную бомбу в США. И это не фанфик игры Red Alert — проект назывался «Кирсардж-Шаган», совместные подземные испытания в 1988 году: американцы взрывают и замеряют у нас, мы — в Неваде. Зеленцов к этому моменту вырос до главного инженера «атомного» управления Минобороны (назначили в 1986-м, в год Чернобыля), через него теперь проходило всё ядерное оружие в стране. Антиядерные настроения в обществе уже очень сильны, но на международных переговорах Зеленцов настаивает, что полностью ядерное оружие уничтожать нельзя, — как и совсем запрещать ядерные тесты. В этом ему помогает новый друг: Виктор Михайлов из Сарова, которого атомщики прозвали «профессор М». Они во многом похожи: Михайлов тоже одержим взрывами, буквально наслаждается их красотой (так и говорил: «Я влюблён в атомную бомбу»), тоже умный и властный, тоже курит одну за другой — но предпочитает «Мальборо» («это, пожалуй, то немногое, что мне нравится у американцев»). Позже Михайлов станет первым «атомным министром» России и фактически создаст то, что сейчас называется «госкорпорация „Росатом“».

Конечно, взрывы всё равно запретят. Союз распадётся. Зеленцов уйдёт в отставку, Михайлов подыщет ему место в своей конторе и уговорит написать для «Росатома» книгу, которая станет настоящей «библией Тоцкого». Цитаты оттуда теперь приводят как истину в бесконечных спорах под роликами на «Ютубе» на тысячи комментариев: потому что у Зеленцова испытания выглядят абсолютно безопасными. Самое главное — дозы. Он утверждает, что солдаты, которые прошли в 300 метрах от эпицентра, якобы не могли получить больше 10−20 миллизивертов (или 1−2 рентгена; это в двадцать раз меньше, чем в реальности нашёл у себя даже напарник Зеленцова Архипов. — Прим. Baza), а те военные, что ехали в бронемашинах, облучились слабее ещё в восемь раз. В сравнении это звучит так: если сбросить 40-килотонную ядерную бомбу на Кремль в Москве, то дальше МЦК можно спокойно покупать квартиру: там якобы будет безопасно при любом ветре. Или так: солдаты в Питере без последствий могут пройти по Невскому проспекту через Мойку спустя всего час после такого взрыва над Дворцовой площадью.

«В Тоцком же шляпка гриба полетела на северо-восток, над нейтральной полосой, где не было войск, — утверждает Зеленцов. — И над безлюдными районами: радиоактивный след имел форму вытянутого эллипса с максимальными уровнями радиации на его оси около 0,1 рентген/час на момент выпадения. Через сутки след не обнаруживался». Это снова была ложь.

Русские и американские атомщики на Невадском полигоне, США, во время испытаний «Кирсардж» в 1988 году. Михайлов — в верхнем ряду в центре в чёрном, Зеленцов — во втором ряду снизу слева в синей рубашке

Человек, который погнался за шляпкой Тоцкого гриба с дозиметром, нашёлся в 1990 году в Петербурге. Им оказался связист Борис Федотов. Через несколько лет после записи этого интервью Федотов умрёт от рака:

«Если бы облако пошло не по прогнозу, вертолёт должен был взять нас вместе с машиной и высадить, где надо. Офицер спрашивает: «Хочешь почувствовать? Стань здесь, на бугре». Он бывал на Семипалатинском полигоне и знал, как это бывает. Всплеск, как молния сверху вниз. Лицо обожгло, словно ветром с костра, уши сдавило, страшный грохот, толкнуло туда и обратно. Не доезжая примерно четыре километра до эпицентра, развернулись и поехали вслед за облаком.

У нас было два прибора: со шкалой ниже 1 рентгена и выше 1 рентгена. Первый прибор сразу зашкалило. Второй вскоре показал 20 рентген. Старший лейтенант говорит: «Наденем противогазы». Идёт по земле — и 20, и 30 рентген есть. Пятачками. Где максимальная радиация, брали образцы почвы и воды, а данные шифровали и передавали в штаб: «Копьё, я Калибр, для вас срочное радио». Километров 350 проехали в первый день. Ехали севернее железной дороги, движение на ней тогда было остановлено. На второй день зигзаги делали уже по 10 километров: облако рассеивалось. Земля была заражена пятачками — то меньше 1 рентгена, то вдруг сразу 50 рентген».

«Ядерный взрыв среднего калибра не стал, да и не мог стать причиной опасного для окружающей среды радиоактивного заражения, <…> а дозы облучения <…> не могли оказать вредного воздействия на здоровье войск и местного населения», — фанатично настаивал атомный генерал. Его картинка для «Росатома» должна была выглядеть стерильной. В одном из своих последних интервью в 2015 году Зеленцов вообще будет цитировать байки о том, что облучённые люди из Хиросимы мутировали и стали выше ростом, чем остальные жители Японии.

Если Сергей Зеленцов соврал про Тоцкое — сколько людей на самом деле погубили эти испытания? И пытается ли кто-нибудь разыскать их?

Взрыв. «Земля начинает ходить под ногами с амплитудой деревенских качелей. Раздаётся страшнейший треск, как бы разрезающий тебя пополам, напоминающий разрыв пергамента, но усиленный в сотни раз», — Владимиру Бенцианову 20 лет, он срочник из Питера: пойдёт в атаку мимо эпицентра, как и ещё три тысячи человек. Предполагалось, что слои зимнего белья и одежды в 30-градусную жару защитят их от радиации, а не падать в обморок тренировались последние несколько месяцев. Бенцианов ещё часто отвлекался на шум бомбардировщика над полигоном: это пилот каждый день бросал болванку в мишень, чтобы уже настоящей атомной бомбой не промахнуться. По иронии он умрёт 40 лет спустя в Петербурге прямо у Бенцианова на руках.

Октябрь 1989 года. В ленинградскую телестудию приезжает уважаемый слепой человек — директор мебельной фабрики, с личным водителем и телефоном в машине. Он пережил 70 госпитализаций, 10 операций и 20 клинических смертей: через семь лет после взрыва Владимиру Бенцианову вырезали опухоль в горле, ещё через три года он перенёс первый инфаркт, а потом начал стремительно терять зрение. У легендарной телепрограммы «Пятое колесо» — той самой, где Курёхин, «Ленин-гриб» и гласность, — целый выпуск про ядерные испытания.

После эфира Бенцианову приходит тридцать бесхитростных писем от участников Тоцкого-54 со всего Союза: в одном военный из Бреста жалуется, что после испытаний больше не мог заниматься сексом, в другом женщина рассказывает, что её муж по ночам дико кричит, когда ему снятся кошмары про полигон. Оставшиеся в живых военные неохотно шли на контакт, «атомные солдаты» испытывают глубокую гордость за «миссию, которую на них возложило государство»: фактически многие из них, как и Бенцианов, считают, что предотвратили третью мировую войну, — а при таких ставках неловко становиться жалобщиком. До 90-х никого из них не обследовали, они привыкли жить под подпиской о неразглашении. Именно тогда Бенцианова «переклинило»: мебельщик решил, что такой подвиг не должен кануть в забвение, и решил найти всех, чтобы переломить систему.

Уже через три месяца он загадочным образом попадает на встречу в Минобороны: в кабинете нервно курят «отрицатель» Сергей Зеленцов и ещё несколько высоких начальников — например, Анатолий Кунцевич, который отвечал за разработку химоружия (в том числе и «Новичка»). Зеленцов свысока бросил, что сам был в Тоцком, в эпицентре, и чувствует себя нормально. Бенцианов пригрозил скандалом в зарубежной прессе, если его не будут воспринимать всерьёз: «Когда мы остались вдвоём с [генералом] Лизычёвым, он сказал: „Только через Чернобыль прошло более 900 тысяч военных. У страны нет денег. Прекратите этим заниматься“».

Неясно, почему перед Бенциановым открывалось столько дверей. Может, дело в его помощнике адмирале Щербакове, который был замом мэра Петербурга Анатолия Собчака. А может, ему помогала «каста атомщиков»: министр Михайлов в 90-х сильно озаботился судьбой нескольких тысяч рядовых засекреченных испытателей, потому что ядерные объекты и полигоны страны спешно закрывались под давлением «зелёных». Михайлов понимал, что, если не закроет гештальт «непризнанных заслуг» у своих людей, это может привести к социальному бунту и многомиллионным искам — тем более что в Соединённых Штатах такие иски от атомщиков уже сыпались на власти.

Тоцкий взрыв, кадр из кинохроники

Мемориал «атомным солдатам» в Петербурге

Попытки добиться справедливости «по-американски» в России тоже были: в 1993 году Юрий Сорокин стал первым человеком, который подал в суд на государство за Тоцкие испытания. Бывший старший лейтенант требовал за увечья 52 миллиона рублей (что, впрочем, по тогдашним ценам не очень много): аргументы сводились к тому, что о радиации солдат не предупреждали, а центр радиационной медицины в Киеве подтвердил связь облучения с диагнозами Сорокина. Когда он сменил адвоката, к иску добавилась моральная компенсация — и сумма выросла до 100 миллионов. Заседания несколько раз переносились по разным причинам — например, в 1994 году судья сломала ногу. Об историческом процессе тогда написала даже The New York Times, но до приговора Сорокин не дожил: умер в том же 1994-м, накануне очередных слушаний. После его смерти дело сразу закрыли.

В итоге Бенцианов создал «комитет», который теперь раздаёт пострадавшим всех ядерных испытаний и аварий Советского Союза деньги и корочки «атомных солдат»: в 1991 году таких людей власти приравняли к ликвидаторам Чернобыля и объединили под понятием «подразделения особого риска». Но комитет Бенцианова не стал комитетом правды: он не разыскивает погибших участников Тоцких учений. В большинстве личных дел солдат нет доз облучения. Когда журналисты спросили у Бенцианова, чем болеют его люди, оказалось, что в статистике нет доли раковых больных, «так как все обладатели подобных диагнозов ко времени образования комитета ушли из жизни», — и скорее всего это правда. По той же причине Тамара Попова из Бузулука получила свою корочку, дожив до 90-х, а её подруга Шура Иващенко — нет, ведь она умерла ещё в 1956-м и не попала ни в какие списки.

Обычно спор о смертях из-за ядерных испытаний заканчивается на аргументе: «Докажи, что этот человек умер именно от радиации, а не от старости». Для этой цели в России создана сеть из «межведомственных экспертных советов» (МЭС): они выносят как раз такие решения о связи с облучением. Документы закрытые, но найти цитаты по Тоцкому помогли вдовы военных: с начала нулевых они всё чаще стали обращаться в суды, чтобы потребовать двойную пенсию. Например, вот иски из Челябинска, Нижнего Новгорода, Мелеуза и Крымска. Выглядит это вот так: «ФИО1 принимал участие в учении 1954 года с применением атомного оружия. <…> Решением межведомственного экспертного совета № <…> установлен диагноз <…>, и смерть ФИО1 от данного заболевания связана с радиационным воздействием».

То есть формально государство уже как минимум 20 лет признаёт тоцкие смерти — но только «формально». «Экспертные советы» тоже не выясняют настоящие дозы — им достаточно справки из Минобороны о том, что человек служил в конкретном месте, а также чтобы его заболевание было из списка заранее утверждённых «радиационных» (в основном там рак). Источник Baza в главном российском совете (РосМЭС) заявляет, что участникам Тоцких учений реально дозы никогда не устанавливали. Статистики по смертям РосМЭС тоже не ведёт, поэтому у Тоцкого до сих пор нет официального числа жертв.

У самого Бенцианова тоже были секреты: он был диабетиком — а это не радиационное заболевание (для Baza его диагноз подтвердили в самом комитете). Своей истинной дозы он не знал. Даже глаза он вылечил ещё 10 лет назад, но образ ослепшего пострадавшего был важнее. Неясно, какие заболевания из его заученной тирады реально связаны с облучением. Незнание доз роднит всех «атомных солдат» с обычными людьми, которые жили вокруг Тоцкого полигона в момент ядерного взрыва, стали его свидетелями и живут там до сих пор.

Территория ТРАС — Тоцкого радиоактивного следа — это пятно длиной 210 километров от эпицентра на восток, через 56 населённых пунктов. Эвакуированные из зоны поражения вернулись в течение полугода, а кто-то — уже на следующий день. Вместе с остальными жителями окрестных деревень они собирали дрова, пасли скот, растили детей и умирали в заражённой зоне, которую власти не признают до сих пор. Жителей никто не обследовал, не предупреждал и не останавливал. ТРАС изогнут в форме бумеранга: так ветер неожиданно сменил направление и погнал остатки гриба южнее, мимо многотысячного Сорочинска в сторону Оренбурга.

В фантастическом романе «Черновик» Сергея Лукьяненко на Тоцком полигоне возвышался единственный портал в параллельный мир Аркан, который использовал остальные миры для своих испытаний. По задумке писателя, советские власти взбунтовались и решили уничтожить проход, взорвав его термоядерной бомбой, — военные учения служили просто прикрытием, а основную энергию взрыва поглотил портал. Но даже в фантастике Лукьяненко радиация осталась на нашей земле. Так произошло и на самом деле.

Ядерный взрыв всегда оставляет след — даже генерал Зеленцов признавал это. Он не признавал трупы. Официально у Тоцкого следа нет жертв среди мирных жителей — но один очень терпеливый журналист из местной газеты потратил полжизни на их поиски.

Часть 2

На планете есть всего три населённых пункта, переживших ядерный взрыв: Хиросима, Нагасаки и деревня Маховка под Оренбургом. Все три были разрушены ударной волной и сгорели, но затем были отстроены заново точно на том же самом месте теми же самыми людьми. Тоцкие учения сделали Маховку в четырёх километрах от эпицентра единственным русским поселением, когда-либо подвергшимся атомной бомбардировке. И это сделали «наши», а не враги. До взрыва здесь было 160 домов, после — двадцать.

— Ты про «атом» хочешь спросить? Давай, пиши про «атом», — так сокращённо деревенские называют испытания. Галина Леонова тогда была ребёнком. Она рассказывает Baza, как их семью в спешке эвакуировали. — Мы не думали, что это всерьёз, потому что военные не говорили, что всё сгорит. Казалось, они осторожничают и мы вернёмся через день. Поэтому в один грузовик мать погрузила козу и лапти, а в другой мы сели сами, ну и всё", — смеётся Леонова. Их дом сгорел полностью.

Александре Безруковой было тогда 22 года — её семью тоже эвакуировали, но уже через несколько дней привезли обратно: «Бегали обожжённые, без глаз, кошки и очень сильно кричали. <…> Мама, сестра и я стали плакать. Солдаты успокоили нас, собрали всех кошек, их было более трёх десятков, и отвезли куда-то».

Дом Безруковой остался цел, только пробило некоторые стены — поэтому на зиму семья решила не уезжать. К ним подселились ещё пять человек: «Собрали тыквы, арбузы, помидоры, дыни и ели их. Все жители Маховки, кто остался в деревне, ходили в эпицентр взрыва, когда военные уехали, потому что там на земле оставалось много шерсти от погибших животных. Мы её собирали и вязали кофты, носки, варежки, носили всю зиму, возили дрова (потом появится устойчивый миф, что эти дрова горели голубым свечением, но это физически невозможно. — Прим. Baza)». Охрана с запретной зоны была снята уже через трое суток. Кроме брёвен местные начали таскать металлолом, который сложили на железнодорожной станции Тоцкая и оставили без присмотра. Никто уровень радиации при этом не замерял — все дозиметристы к ноябрю уже покинули испытательное поле.

Новый дом Леоновых в Маховке, 2020 год

Район ядерных испытаний разделили на несколько зон. До 8 километров от эпицентра — зона № 1, «запретная»: жителей эвакуировали в соседние посёлки. 8−12 километров — зона № 2: людей выводили из домов и прятали за холмами, в оврагах, а после ударной волны отпускали. 12−15 километров — зона № 3: по сигналу необходимо было выйти из дома во двор и лечь на землю лицом вниз, головой по направлению ко взрыву. Как оказалось, даже эти указания выполнили немногие. 15−50 километров — зона № 4: людям здесь рекомендовалось разве что открыть окна, но к этому тоже никто не прислушался. Эвакуация отсюда проводилась бы только в случае, если бы бомба взорвалась не в воздухе, а на земле.

Те, у кого в Маховке сгорели дома, сразу после уехали в посёлок Уран — до взрыва там было всего пять дворов, а уже после военные, будто не рассчитав последствия, экстренно построили еще 100 домов, клуб и школу. Нина Протасова помнит это, как и саму вспышку, — она тогда училась во втором классе урановской школы: «Стёкла, выбитые взрывной волной, вонзились в стены, и они были похожи на каких-то страшных, ощетинившихся фантастических животных».

Маховка исчезла с карт на 3 года, но потом вернулась — люди просто не хотели переселяться. Правительство СССР даже вынуждено было отменить постановление о передаче земли в собственность военного полигона. «Вместо этого, — рассказывает Галина Леонова, — новые дома своими силами разобрали на доски и привезли на телегах в старую Маховку, как конструктор». Муж Галины Леоновой ещё несколько лет валил лес в районе военного городка, пока не умер от рака желудка.

В 1989 году сюда приезжает Вячеслав Моисеев, молодой и романтичный журналист из Оренбурга. Его встречает пейзаж из дизельпанка: поля подсолнухов и холмы из красной глины повсюду исколоты небольшими нефтяными вышками: это корпорация ОНАКО нашла ископаемое топливо под степями, и теперь по грунтовкам носятся тягачи с бурильными установками. Но когда идут дожди — дороги по-прежнему размывает настолько, что автобусное движение прекращается и деревни отрезает от цивилизации. Военный полигон всё ещё действует, и гусеницы танков добивают остатки колеи.

Это перестройка, «молодёжные газеты» в провинции уже протолкнули запретные темы вроде Афганистана. Об атомном взрыве в Тоцком Моисеев узнал ещё школьником — родители обсуждали эту историю за ужином: «Спрятать атомный гриб невозможно, но люди не знали ничего конкретного: какой мощности был взрыв, какой состав заряда, сколько людей участвовали, кто пострадал, куда полетело облако — вот этими вопросами я и задался. Решил, что рано или поздно <…> можно будет раскрыть самую большую тайну Оренбуржья». Моисеев кропотливо собирает истории местных, знакомится с Леоновыми, к которым потом будет возить японских телевизионщиков на экскурсии: «Маховка уже была признана „неперспективной“, хлеб сюда доставляли только летом раз в неделю, газа нет, четыре школьника ходили учиться пешком в Пронькино, где жили в интернате всю неделю».

Вид Маховки в 2020 году. До эпицентра отсюда было 4 километра, шляпка гриба в диаметре — 6 километров

Наслушавшись историй про смерти, Моисеев решает провернуть расследование прямо на месте: «Проехался по местным кладбищам, смотрел, много ли там могил с датами смерти 1954−1956 годы, — рассказывает журналист. — Но кладбищ было много, некоторые вообще не отмечены, и составить статистику так бы не вышло. Тогда я просто пошёл в Тоцкий ЗАГС и попросил книгу актов смертей со всего района. В 1954-м причины ещё были естественные: инфаркт, инсульт, человек утонул, попал под машину и так далее. Но через год-полтора пошёл вал: рак дыхательных путей, рак пищевода, белокровие. К 1957 году прирост онкологии был уже 15% — и никакими производствами это объяснить невозможно: там просто ничего не было в 50-х».

Вид от Маховки на восток, в сторону Тоцкого радиоактивного следа

Сам Колесов остался тогда в Тоцком вместе с семьёй, в 13 километрах от эпицентра. Жителям здесь велели просто выйти на улицу и лечь на землю, но не смотреть на взрыв: «Жена моя Екатерина — она на зады пошла с одеялом. Как волна шла, она глядела. Месяц пожила. И из Оренбурга приезжали лечить — поздно. <…> Вот на Первомайской улице за пять лет умерли, считай, все мужики, да и женщины многие. Мужики больше — они чаще выходили в лес».

В самом посёлке Тоцкое, на юге от полигона, он находит ещё живого Фёдора Колесова, который в 1954-м был главой района. О взрыве тот узнал за месяц: «Некоторые сёла вывезли, а про другие мне сказали: „Завтра будут бомбу бросать, никого не отпускать, лошадей не давать, активу запретить семьи вывозить“. Я ещё просил посёлок Ключевский вывезти. „Нет, — говорят, — там Самара (река. — Прим. Baza), вы их под берег спрячьте, а скотину по лесу пустите“». Теперь воспоминания Колесова считают одним из доказательств того, что военные намеренно проводили эксперимент на местных жителях и животных — по крайней мере отслеживали их реакцию и действия в первые часы в условиях случившейся катастрофы.

Поселок Тоцкое, 2020 год

За 30 лет, пока СМИ пишут про Тоцкие испытания, появилось несколько вариантов «медицинских доказательств» того, что местные пострадали. Статистика Моисеева локальная — и она лучше всех, её подтверждают другие источники. Врач из Оренбургского онкодиспансера Николай Суздалев тоже видел раковый тренд в 50-х годах: «Мы занимались исследованием и пришли к выводу, что в первые пять лет после взрыва вышел на первое место рак желудка, — рассказывал Суздалев в интервью. — До этого таких больших масштабов рак желудка не достигал». «Всплеск опухолевых заболеваний в 60-х» подтверждал и Николай Сидоров, главный врач из Тоцкой центральной районной больницы (в нулевых он даже стал заведующим кабинетом медицинской статистики).

Но гораздо чаще журналисты, падкие на большие числа, цитируют Михаила Сачкова из Оренбургской медицинской академии: «С 1952 года от онкологии в близлежащих селах умерли 3209 человек». Журналисты указывают на рост заболеваемости в 500%, но сравнивать российскую статистику с советской нельзя: на всей территории бывшего Союза произошёл коллапс продолжительности жизни, и неважно, статистическое это явление или реальное, — мерить смертность за такой большой срок нельзя.

Ещё одна популярная копипаста журналистов: «Архивы Тоцкой районной больницы с 1954 по 1980 год уничтожены». Предположительно в нулевых её выдумала журналистка газеты «Московский комсомолец». На самом деле никто архивы не уничтожал: медкарточки просто забыли при переезде из старого здания больницы в новое в 1986 году — об этом рассказали Baza источники в самой Тоцкой ЦРБ. А ещё в том же году случилась чернобыльская катастрофа.

В июне 1990 года фактура собралась, но Моисеев ещё два месяца подождал, когда в стране формально отменят цензуру. Статья «Репетиция апокалипсиса» вышла в августе в газете «Новое поколение», а через неделю её перепечатала «Комсомольская правда» миллионными тиражами. Это оказался первый текст в федеральной прессе, где чётко заявлялось, что от Тоцкого-54 пострадали не только солдаты, но и жители, — раньше о них речи вообще не шло.

В бестселлере Джона Херси «Хиросима» есть яркий момент, когда японцы под завалами полыхающего города поют национальный гимн и клянутся в верности своему императору. Такая восторженность русским покажется бредом, зато уровень смирения хорошо понятен. Виктор Шапилов из Бузулука пересказывал Моисееву рассуждения своего отца из Тоцкого района незадолго до того, как тот скончался от рака: «Правительству надо было провести испытания атомной бомбы на живых людях, в густонаселённом районе, Оренбуржью не повезло, потому что выбор пал на нас. Умирать придётся раньше срока. Ничего не поделаешь, значит, так надо. Не мы, так кто-то другой».

Точно так же, только с чиновничьим пафосом, рассуждал даже бывший губернатор Оренбуржья (1999−2010) Алексей Чернышев: «Оренбуржцы и оренбургская земля выполнили, по сути, библейскую миссию: спасли мир от ядерного безумия».

Дорога от Маховки к Тоцкому

Галине Тёркиной из Сорочинска было восемь лет. Она запомнила панику в городе, который находился от эпицентра в 30 километрах. Непонятно, почему военные не предвидели, что ударная волна дойдёт по долине реки до многотысячного районного центра: «Полетели хлопья сажи из печи, взметнулась густая пыль, — рассказывает она в письме Моисееву. — Будто дом встряхнули, как пыльный ковер. <…> Мы порезали руки и тряслись от страха, стали стучать в стены соседям». Дальше Тёркина продолжает вспоминать, что происходило со знакомыми ей людьми: «В селе Пронькино погибли один за другим, через год-два, председатель Старосельцев, председатель колхоза Новиков, жена директора школы Бобылёва, <…> а в селе Маховка умерли его брат и отец. [Моя] средняя сестра училась [тогда] в Покровской школе. Выезжала на уборку картофеля, который пекли на костре и ели. Умерла от рака в 1958 году, в 19 лет. Перед смертью сказала, что ещё три девочки из группы тяжело болеют».

Связывать смерти знакомых от рака со взрывом «научились» многие местные: учительница Юлия Сапрыкина, тоже из Сорочинска, в письмах Моисееву пишет, как в её классе начали умирать дети. Конечно, она не могла назвать точные имена: «Через четыре месяца после взрыва умерла ученица моего класса — рак головного мозга. На второй год умер мальчик — рак головного мозга. У соседа умер трёхлетний ребёнок — рак крови. Умер военком Душин — рак крови, кровь ему меняли семь раз».

Село Пронькино в 2020 году

Сработало как взрыв, на Моисеева посыпался шквал писем, и он кропотливо собирал их все — чтобы в итоге выпустить книгу «Репетиция апокалипсиса». И если у Зеленцова получилась библия атомщиков, то Моисеев написал библию местных. Эту книгу теперь буквально проходят в местных школах: в Оренбургской области на уроках истории делают доклады про Тоцкие испытания, будто это гордость края. Внучка Леоновой Кристина тоже делала такой — потому что с детства приучилась записывать свою бабушку на диктофон, когда поняла, что та рассказывает что-то странное.

Один из самых известных снимков Тоцкого взрыва выглядит как фотошоп, но он настоящий: это «двойная экспозиция», вид на гриб с 30 километров, из Сорочинска. Фотограф — Иван Широнин, местный композитор, накануне он снимал детей-хористов в областном доме культуры. Утром 14 сентября Широнин умывался, когда услышал ударную волну, и выбежал на улицу с фотоаппаратом — второпях он забыл перевести кадр на пленке.

Моисеев далеко не всегда проверял письма, которые вошли в "Репетицию апокалипсиса", — иногда не получалось даже связаться с отправителями: «Мне-то ещё было проще, я искал людей 30 лет назад. А они нас, журналистов, не ждут, умирают просто потому, что пора. Я так же ходил по мукам, и вам ничего не остаётся, кроме как. Только ходить уже некуда. Все поумирали. Ещё раз говорю: поезжайте на места событий, встречайтесь со старыми людьми, с их детьми. Что-то они вам расскажут». Baza, впрочем, так и сделала.

Деревня Баклановка — это 13 километров от эпицентра, прямо по оси радиоактивного облака. Сейчас тут живёт 280 человек. Баклановку не эвакуировали. Валентин Мосолов родился здесь и учился на комбайнёра, когда в 1953-м его забрали в армию и отправили служить далеко на границу — в Памир. «Я ведь там хотел остаться, девку встретил хорошую, влюбился. Но в 1956-м пишут: мать в плохом состоянии. Я бросил у девушки все вещи, обмундирование — и примчался домой. Мать в 47 лет умерла, рак печени. Их не выселяли никуда, просто из дома во двор вывели и в капусте сказали лежать».

Фёдор Цыганов тоже прожил в Баклановке всю жизнь, но, в отличие от Мосолова, был здесь и в день взрыва.

«Подбежал зять, Егор Попов, лицо его было окровавлено. Шамкая ртом, он проговорил: „Язык, язык отрезало“, — стекло пробило ему щёку. Мой друг, Валерка, [в момент взрыва] тоже подошёл к окну посмотреть, когда сверкнуло: [осколками] ему отрезало половину носа. Пострадали женщины на центральной улице. Нина Шилаева от этого взрыва полностью ослепла и до конца жизни так и осталась слепой, жила в доме инвалидов. Через несколько лет [Егор Попов] скоропостижно скончался. Мои племянники-близнецы, Анатолий и Александр Поповы, в 60 лет тоже скончались: один от лейкемии, другой от рака лёгких. Приёмный сын Попова, Геннадий Ильгузин, тоже скончался — рак желудка. Его мать, Валентина Ильгузина, тоже скончалась — рак желудка».

Баклановка, 2020 год

Похоронив мать, Мосолов устроился комбайнёром, как и хотел с самого начала. В штурвальные ему выдали старого друга, Петра Орлова, с которым вместе учились: «Он жутко радовался нашей встрече. Из Баклановки ездить неудобно — так что он взял меня жить к себе, в Маховку». Орлов смотрел Тоцкий взрыв вместе с женой — они умерли в 1959 и 1960 году, рак: «Все уезжали сначала в Тоцкую больницу, но перспектив лечения не было — там и кончались. Уходили не в один период, а волнами, — вспоминает Мосолов. — Мой друг Коля Архипов, тракторист, — тоже рак. Ещё два друга: Нефёдов Лёша, шофёр директора совхоза, и Золотых Николай. Через пару дней после взрыва он, как обычно, освободился вечером от работы и заехал за Колей на „бобике“ — вместе погнали на полигон, мародёрить. Блиндажи офигенные, столько досок из них строганных натаскали. Золотых нашёл в самолёте часы — вырвал и брату подарил. Он мне всё это рассказывал потом и часто звал ездить вместе с ними — но я не ездил, эта лощина мне казалась страшной. Они оба умерли от рака, один за другим, уже в нулевых».

Тоцкий радиоактивный след не входит в официальный перечень территорий, которые называют «импактными», то есть загрязнёнными. Это абсурдно, но обычный русский человек, получивший дозу из-за какой-то радиационной аварии или живущий на заражённой земле, не сможет рассчитывать на компенсацию от государства, если эта земля заранее не признана «пострадавшей», как, например, деревни в Алтайском крае, на которые дул ветер из Семипалатинска.

На самом деле, для включения Тоцкого следа в список «импактных» есть все причины: ещё в середине 90-х уральские биологи нашли здесь плутоний. И его очень много: плотность «очагов» в 20 раз выше, чем в Брянской области, которая уже признана пострадавшей от аварии на ЧАЭС. Если это кажется нереалистичным — можете сами прочитать исследование, страница 48. Плутоний, период полураспада которого больше 24 тысяч лет, может быть только рукотворным — в природе он сам появиться не мог.

Тоцкий след — словно непризнанная республика вроде Косова или Южной Осетии: соседи сочувствуют и помогают, но власть покрупнее отрицает твоё существование. Местных жителей никогда не обследовали, пытаясь связать их болезни с облучением, ведь записей доз просто нет. Дозы — и есть камень преткновения, здесь начинаются и заканчиваются все споры про реальные смерти из-за Тоцких учений. Никто не приводит фактов и доказательств: только слова генерала Зеленцова против тысячи историй деревенских — это даже звучит нелепо.

Удивительно, но и журналисты, и историки просто проигнорировали тот факт, что маленькая группа блестящих уральских физиков давно нашла способ заглянуть в прошлое — чтобы не приходилось никому не верить. Вот оно, доказательство.

Часть 3

1997 год. Россия застыла накануне дефолта, чеченская война «на стопе», регионы лихорадит от забастовок по зарплатам, лишних денег нет ни на что. В аэропорту Екатеринбурга садится самолёт, и у одного из его пассажиров в сумке лежат десять человеческих зубов. Он приносит эти зубы в лабораторию, где их ломают на крупные куски эмали без кариеса. Куски растирают до однородного порошка и просеивают через сито. Порошок засыпают в десять длинных колб из кварцевого стекла, словно в тонкие прозрачные спицы. Каждую спицу засовывают в узкую щель между двумя огромными магнитными катушками, чтобы в итоге крикнуть в магнитное поле — и услышать, как зубы отвечают.

Группа энтузиастов во главе с молодым учёным Александром Романюхой проделывала эти манипуляции уже сотни раз: в Институт физики металлов так путешествовали зубы жителей со всего Южного Урала. Всё началось с расследования катастрофы вокруг легендарного химкомбината «Маяк» — главного завода Союза, где делали ядерное топливо. «Маяк» вошёл в историю человечества беспрецедентным количеством аварий за 40 лет работы, из-за которых облучению подверглись 300 тысяч человек, а жители на берегу местной речки Течи стали первыми людьми, у которых диагностировали «хроническую лучевую болезнь». До Романюхи их дозы просто «рассчитывали» — «умножая» записанный радиационный фон на время, которое человек провёл в заражённом месте: то есть учёные скорее «прикидывали», чем реально видели конкретную дозу (точно так же, как делал Зеленцов). Уральские же физики научились точно определять её по зубам облучённого — про «Маяк» они составили целую базу образцов, которую до сих пор используют в международных исследованиях как эталон. Иными словами, Романюха уже был в топе.

В 1997 году к нему так же буднично приезжают зубы из Тоцкого района Оренбургской области. Девять зубов собрал местный дантист, имя которого Baza установить не смогла. Порошок эмали снова скармливают старенькому гэдээровскому ЭПР-спектрометру — той самой машинке с магнитными катушками, которая умеет «слушать» дозы. Куча тонкостей, учиться нужно было прямо на ходу. Например, передние зубы были по-разному облучены спереди и сзади: солнечный свет, собранный улыбками человека за всю жизнь, тоже влияет на результат.

3 грэя, или 340 рентген, — такая доза выскочила у двух зубов одного человека, самая большая из всех. Как понять, много это или мало? Это 14 максимально разрешённых доз ликвидаторов в Чернобыле; три дозы Легасова, который в сериале HBO был главным героем, и всего на 1 грэй меньше, чем доза главного злодея сериала, Дятлова, который в итоге умер от рака костного мозга. Ещё сравнение: 3 грэя можно набрать, если просто прожить 1250 лет. В медицине же принято считать, что острая лучевая болезнь развивается с 0,7 грэя моментального облучения.

Чтобы сфальсифицировать такую дозу, хозяин этих зубов из Тоцкого должен был сделать их рентгеновский снимок 600 000 раз, — ошибки здесь быть не может. Имени нет, исследование обезличено. Достоверно про него известно только, что на момент взрыва мужчине было 20 лет, он рыбачил на открытой поляне у реки в десяти километрах и смотрел прямо на вспышку. Болел ли он — никто не знает, но спустя 43 года он всё ещё жил в Тоцком и никуда не уезжал.

Карта сбора донорских зубов в районе Тоцкого следа из исследования Романюхи, 1997 год

В фильме «Довод» есть сцена, где главному герою показывают картотеку с разными обломками и железяками: предметы выглядят обычно, но на самом деле они из будущего — лаборантка называет их «осколками грядущей войны». Такие картотеки и правда существуют, только там хранят осколки радиационных катастроф прошлого. Облучённые когда-то давно предметы выглядят так же, как и не облучённые, но некоторые из них — посуда, кости, кирпичи, зубы — сохраняют в себе отметки, словно невидимые дырки от снарядов. Эту запись нужно просто уметь прочитать.

Метод называется «электронный парамагнитный резонанс», или ЭПР. Эмаль зуба — единственный минерал в человеческом организме. Под действием радиации её состав слегка изменяется, тут и там возникают «свободные радикалы» — вы могли слышать о них из рекламы косметики в нулевых. Эти радикалы внутри зуба остаются зажаты в одном месте навсегда, и, если поместить их в магнитное поле, они «звенят» иначе, чем остальная часть зуба. Чем громче этот ответный «звон» — тем сильнее зуб был облучён когда-то.

Конечно, не Романюха открыл парамагнитный резонанс — это сделал русский учёный Евгений Завойский ещё в 1944 году. Затем японцы Окадзима, Икея и Накамура экспериментировали с зубами выживших после атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки (таких людей называют «хибакуся»). Но именно Романюха с коллегами довели технологию ЭПР-дозиметрии до того уровня точности, который позволяет делать расследования. У героя Дензела Вашингтона в фильме «Дежавю» есть машина времени, которая показывает место преступления несколько часов назад, — так Дензел выслеживает преступников. Романюха предлагал делать то же самое в Тоцком: собрать сотни предметов вокруг взрыва, чтобы с помощью ЭПР составить карту облучения, фактически заглянув в прошлое.

Неизвестной женщине в момент взрыва было восемь лет, она вышла на школьный двор в посёлке Пристанционный (14 км от эпицентра) и тоже смотрела на ядерную вспышку. Её суммарная доза — 0,9 грэя (как у Легасова из сериала). Зуб этой женщины проделал более длинный путь, чем у остальных доноров: несколько лет назад она переехала в Москву и лечилась в центре рентгенорадиологии на Профсоюзной улице (большое здание с красной бегущей строкой). Её доктором там была Галина Снигирёва — ещё один важный учёный в этой истории, она помогла Романюхе с Тоцким. Снигирёва тоже практиковала магию реконструкции доз, но совсем другим методом, он называется FISH: в клетках крови подсвечивают повреждённые участки генов, чтобы по их количеству вычислить, насколько сильно человек облучился. Романюха встретился со Снигирёвой на конференции в Мюнхене, она предложила зуб своей пациентки из Тоцкого, а он попросил проверить его вычисления по зубам как бы «с другой стороны». Зуб этой женщины улетел из Москвы в Екатеринбург и присоединился к остальными образцам Романюхи. Всё прошло гладко, дозы совпали.

Хозяева всех остальных зубов вспышки не видели: они были в помещении, и тем удивительнее, что их облучение тоже мощное, даже несмотря на расстояние. Все жили в зоне Тоцкого следа, над которым прошло облако: двое — в посёлке Кинзелька, в 30 километрах от полигона (по 0,3 грэя), и ещё один — в посёлке Донской, в 50 километрах, у него 0,2 грэя от взрыва. Для сравнения: это столько же, сколько получил каждый из шести самых облучённых сотрудников АЭС «Фукусима Дайичи» после аварии в 2011 году.

Самые красивые и ужасающие ролики на «Ютубе» в ультра-HD-качестве, где солдаты беспечно вскакивают и идут прямо на ядерный гриб через несколько минут после вспышки, — это не Тоцкие учения. Это серия американских взрывов Desert Rock в пустыне Невада, буквальный прообраз и вдохновитель испытаний под Оренбургом.

Американские испытания Buster-Jagle серии Desert Rock, 1951 год

Но ничего не произошло. Новое правительство сочло доводы неубедительными, поскольку радиационный фон вокруг Тоцкого полигона в 90-е уже был среднестатистическим (хотя с этим никто и не спорил), как и болезни местных жителей: от рака умирают по всей России. Зубы Романюхи при этом просто остались без комментариев: сам профессор Боев в разговоре с Baza с трудом вспомнил такого физика и назвал его работу «малозначительным» эпизодом общего доклада для правительственной комиссии — больше места он тогда почему-то отдал под невнятное препарирование мышей-полёвок. Даже отрицатель, генерал Зеленцов, который цитирует этот доклад в своей легендарной книге, чтобы в пух и прах разбить его, — просто вырезал оттуда фрагмент про зубы: дозы Романюхи нарушают всю его красивую и безопасную картинку.

Сейчас профессор Боев утверждает, что в кулуарах комиссий в Москве ему отвечали «Вы же понимаете, что нам не нужен второй Чернобыль». И он, и журналист Моисеев считают, что власти испугались именно найденного в земле плутония — свидетельства того, что взрыв был «грязный». Тратить деньги на новую зону отчуждения они не хотели: «Учёных просто прекратили финансировать, — заявляет Моисеев. — Никто никого не считал, никто не искал пострадавших. Ведь если ты их посчитаешь и признаешь проблему — значит, посчитанным нужно чем-то помогать. Поэтому решили по-другому: что у вас там, онкология? Ну давайте построим в Бузулуке онкоцентр, авансом. Почему власти признали комитет Бенцианова, дали им ордена, корочки и льготы? Да потому что так было проще всего».

А физик Александр Романюха тем временем просто уехал в США — заниматься реконструкцией доз для нации, которой это оказалось важнее.

Результаты были просто ошеломительны, это в сотни раз выше безопасных доз населения, которые определило МАГАТЭ. Тоцкие дозы похожи на облучение людей, переживших бомбардировку Хиросимы или аварию на «Маяке». Хотя казалось, что логичнее сравнивать Тоцкое с Семипалатинским полигоном в Казахстане (там учёные нашли дозы в десятки раз меньшие, несмотря на то что пиарили его лучше). При этом российские власти уже считали семипалатинцев пострадавшими от радиации, а жителей Тоцкого следа — нет. В этом прослеживалось гораздо больше от политики, чем от науки.

Романюха сдал работу заказчикам — профессорам Васильеву и Боеву из Уральского института экологии РАН. Подноготная выглядит так: именно Васильев и Боев курировали всю серию научных работ — включая и зубы, и поиски плутония — для администрации Оренбургской области, чтобы убедить федеральные власти дать региону денег на ликвидацию Тоцкого следа. 400 миллионов рублей на сами исследования при этом выделил премьер-министр Черномырдин своим указом — он родился и вырос в Оренбуржье. На самом деле, Черномырдину доказательства были и не нужны: его новогоднее постановление в 1997-м и так уже называло жителей пострадавшими от ядерных испытаний. И это можно было бы считать победой, но ещё через год грянул дефолт, и Черномырдин ушёл в отставку. Пришёл Чубайс и урезал 1500 подписанных указов. Деньги снова были под вопросом.

Плутониевые очаги, высокие дозы облучения у местных, массовые опухоли — казалось, всё сходится, вот доказательства, всё правда: люди страдали и умирали не случайно — всё связано.

Зубы, которые собирал Романюха для ЭПР-дозиметрии

На самом деле, все ядерные державы в 50-х тестировали это оружие на людях, Советский Союз просто был в тренде. Но холодная война давно закончилась, и гонка вооружений превратилась в гонку признаний ответственности — это вопрос актуальной политики прямо сейчас.

Франция отрицала вину за ядерные испытания в Африке и Полинезии до 2009 года, но затем «со скрипом» стала выплачивать компенсации и военным, и мирным жителям. Британское правительство до сих пор не признаёт их особого статуса. В прошлом году партия лейбористов хотела это изменить — но проиграла выборы.

Американская же серия Desert Rock (69 взрывов и более 82 тысяч участников за семь лет) по праву считается самыми масштабными испытаниями на живых людях вообще. Брат Джона Кеннеди, Тед, предложил выплачивать за них компенсации ещё в 1979 году, а получилось только спустя 13 лет, уже при Билле Клинтоне. От имени американского государства Клинтон даже публично извинился перед всеми американцами — участниками ядерных экспериментов (забавно, что за бомбардировки Японии американцы при этом никогда не извинялись). Закон, по которому платят пострадавшим американцам, называется RECA: нужно иметь одну из 20 «радиационных» болезней. Деньги раздают не только атомным военным (75 тысяч долларов разовой компенсации), но и урановым шахтёрам (100 тысяч долларов за раз), и облучённым жителям нескольких штатов вокруг Невады, и даже коренным племенам атолла Бикини: для таких пострадавших мирных жителей придумали специальное слово — «downwinders» (или «обветренные»); им выплачивают 50 тысяч долларов. Для сравнения: в России через комитет Бенцианова «атомный солдат» может получить максимум 24 тысячи рублей — это в 230 раз меньше, чем дают «атомному американцу».

Загадочный пожар в 1973 году уничтожил центральный архив армии США — тогда сгорели тысячи дозиметрических карточек. Сейчас из-за этого властям приходится заново устанавливать дозы — то есть проводить ту самую индивидуальную реконструкцию. Американцы поставили её на поток: этим занимается специальная сеть дозиметрических центров. В одном из них, при флоте США, — он называется Navy Dosimetry Center — с 2003 года старшим инженером и работает блистательный русский учёный Алекс Романюха: тот самый, который ещё 20 лет назад раскрыл настоящие дозы свидетелей Тоцких ядерных испытаний в нашей стране.

Фрагмент научного журнала о радиационной безопасности, одна из редких фотографий Александра Романюхи

Атомный генерал и заядлый курильщик Зеленцов умер спокойно, от старости, в 2017 году, в своей большой квартире в Москве. Искатель «атомных солдат» Бенцианов скончался на три года раньше в Петербурге, от тяжёлого диабета, детей он не оставил. Журналист Моисеев до сих пор работает главным редактором газеты «Сельские вести» в старинном особнячке в центре Оренбурга; пишет стихи, недавно перевёл французского поэта Виктора Сержа. В деревне Баклановке Валентин Мосолов скрутил малину и утеплил курятник на зиму, а последнюю корову и любимый трактор он продал ещё 10 лет назад. Галине Леоновой из Маховки семья сняла избу в Тоцком, поближе к цивилизации. Теперь Галина мечтает о нормальной квартире, чтобы не приходилось зимой греться в бане. В деревне остались её сын с женой, поэтому официальное население Маховки сейчас — два человека. Лаборантка Тамара Попова из Бузулука — единственная в городе, кто сохранил здоровье, рассудок и в сентябре смог выйти к специальному автобусу — каждый год живые участники Тоцких испытаний со всей области ездят на место взрыва.

Учёный Алекс Романюха ведёт закрытый образ жизни в Мэриленде и отказывается от любых интервью. Ни он, ни доктор Снигирёва к теме Тоцких учений больше не возвращались. Масштабных исследований очевидцев Тоцкого-54 никто не проводил. Хотя по зубам и ногтям — живых или мёртвых — свидетелей взрыва, по кирпичам руин и старых домов, даже по жужжащим колечкам на электрических столбах посреди оренбургской степи можно нарисовать карту облучения с точностью до десятка метров: предметы вокруг навсегда сохранили запись о трагедии.

Посёлок Тоцкое, баня Галины Леоновой из Маховки, в которой она живёт зимой, 2020 год

В Штатах Романюха продолжает совершенствовать свою «зубастую» технологию — для всего мира, но в первую очередь для американских военных. Он вычисляет дозы вблизи взорвавшейся японской АЭС «Фукусима», распространяет метод с зубов на ногти, придумывает, как быстро определять дозу по бронежилетам из кевлара — самой распространённой нательной защите в США, — и даже по сенсорным экранам обычных смартфонов, которые сейчас есть у каждого. Любопытно, что на Украине создали целую сеть по сбору зубов чернобыльцев, охватывающую семь областей и 314 врачей-стоматологов, которые с 1998 года собрали суммарно 7544 зуба, и всё это именно для дозиметрии методом Романюхи — он стал международным стандартом.

Доктор Снигирёва тоже сделала шикарную карьеру: последние 25 лет она возглавляла генетическую лабораторию в Москве, через неё прошли сотни российских ликвидаторов. Под впечатлением американцы даже пригласили её изучить «свой Чернобыль» — печально известную аварию АЭС «Три-Майл-Айленд» в Пенсильвании, крупнейшую в истории коммерческой атомной энергетики США. Вообще, лаборатория Снигирёвой была одним из немногих мест в России, где реконструировать дозу за деньги мог попросить совершенно обычный человек, а не только атомщики или военные: остальные радиологические центры при ФМБА сейчас, как правило, делают это только по особому запросу властей (например, такие исследования срочно проводили пострадавшим после взрыва секретной ракеты в Северодвинске в прошлом году).

Но летом 2020 года лабораторию Снигиревой внезапно расформировали — очередная «реструктуризация» по требованию Минздрава. Она попыталась попасть туда после карантина, но двери оказались опечатаны, а замок сменили: «Это выглядело очень унизительно. Разрушить всё можно легко и быстро, восстановить всегда труднее».

В мае 1999 года 300-килограммовый медный колокол исчез из мемориала в эпицентре. Его украли мужики из того же соседнего села Пронькино: ночью спилили болгаркой, отвезли на телеге под холм, где их семьи когда-то лежали, пережидая ядерную вспышку, и закопали, чтобы сдать в металлолом за три тысячи рублей. Через месяц Романюха отправил своё исследование по зубам в международный научный журнал — но и тогда оно осталось практически никем не замеченным.

Правда о самых страшных ядерных испытаниях Советского Союза оказалась никому не нужна. На территории Тоцкого следа сейчас проживает около 20 тысяч человек.

Галине Снигирёвой, Елене Глущенко, Вячеславу Моисееву, Кристине Савинцевой-Ефимовой, Олегу Рукавицыну, Ольге Георгобиани, Павлу Шарикову и Юлии Сушковой

Если у вас есть интересная тема или история, но по каким-то причинам вы не можете её опубликовать, присылайте материал в "Телеграм" на @bazanewsbot или на почту bazastory@gmail.com. Вы получите гонорар, а мы — новый хороший текст. Будем рады поработать вместе!

Больше детективов и историй на baza.io

Скачивайте приложение Baza

Текст: Кирилл Руков, Оренбург — Тоцкое — Бузулук
Дизайн: Роман Копылов